Чак Поланик (Chuck Palahniuk) в переводе Завгороднего


Приглушённый гром диалога доносится сквозь стены, а за ним взрыв хохота. И снова гром.

Большая часть звуковых дорожек на телевидении были записаны в начале 50-ых. Сегодня большинство людей, чей смех ты слышишь, мертвы.

Бум бум бум барабана доносится сквозь потолок. Ритм меняется. Может быть, удары идут быстрее, один за одним, может быть, замедляются, но они не умолкают.

Сквозь пол кто-то выкрикивает слова песни.

Этим людям нужен постоянно играющий телевизор или радиоприёмник. Эти люди так боятся тишины.

Это мои соседи.

Это звукоголики. Это тишинофобы.

Здесь и далее слова образованы по аналогии с медицинскими терминами. ...голики (по аналогии с «алкоголизм») — зависимые, имеющие болезненное пристрастие к чему-нибудь; ...фобы (по аналогии со сложными словами, напр. «гидрофобы») — боящиеся, нетерпимые к чему-нибудь.

Смех мертвецов доносится сквозь каждую стену.

Теперь это сходит за домашний уют.

Эта шумовая осада.

После работы я заезжаю кое-куда. Мужчина стоит за кассовым аппаратом, когда я, прихрамывая, захожу в магазин. Смотря на меня, он достаёт из-под кассового аппарата нечто в коричневой бумаге и говорит: «В двух пакетах. Я думаю, вам понравится».

Он ставит это на прилавок и похлопывает по нему одной рукой.

Пакет размером в половину коробки с обувью. Весит меньше банки тунца.

Он нажимает одну, две, три кнопки на кассовом аппарате, и в окошке показываются цифры: 149 долларов.

Он говорит: «Чтобы вы не беспокоились, я заклеил пакеты».

На случай дождя он кладёт пакет в пластиковую сумку и говорит: «Дайте мне знать, если там чего-нибудь не хватает». Он говорит: «Судя по тому, как вы ходите, ноге не лучше».

Всю дорогу домой в пакете что-то тарахтит. Под моей рукой коричневая бумага скользит и мнётся. С каждым хромым шагом содержимое коробки пересыпается из стороны в сторону.

У меня дома потолок подпрыгивает от какой-то быстрой музыки. Стены бормочут взволнованными голосами. Либо древняя прóклятая египетская мумия вернулась к жизни и пытается убить людей за соседней дверью, либо они смотрят фильм.

Под полом кто-то кричит, лает собака, хлопают двери, играет музыка.

В ванной, я выключаю свет. Так я не могу видеть, что в пакете, так что я не знаю, чем это должно быть. В тесной плотной темноте я засовываю полотенце в щель под дверью. С пакетом на коленях, я сижу на унитазе и слушаю.

Теперь это сходит за цивилизацию.

Люди, которые никогда бы не выбросили мусор из едущей машины, проедут мимо тебя с орущим радио. Люди, которые никогда бы не выдохнули сигарный дым тебе в лицо в переполненном ресторане, будут кричать в свой сотовый телефон. Они будут перекрикиваться друг с другом даже через суповую тарелку.

Люди, которые никогда бы не стали разбрызгивать гербициды или инсектициды, будут наполнять все вокруг звуками стереосистемы, играющими шотландскими волынками, китайской оперой, кантри и вестерном.

Птицы, поющие за дверью, это хорошо; а Patsy Cline — нет.

Шум движения за дверью — это уже плохо, и от добавления шопеновского концерта для фортепиано в ми минор лучше не станет.

Ты увеличиваешь громкость музыки, чтобы заглушить шум, другие увеличивают громкость, чтобы заглушить тебя. Ты снова увеличиваешь громкость. Все покупают стереосистемы побольше. Гонка звуковых вооружений. И ты не выиграешь количеством высоких частот.

Дело не в качестве, дело в громкости.

Дело не в музыке, дело в победе.

Ты задаёшь тон соревнованию басовой линией. Ты содрогаешь окна. Ты забываешь про мелодию и выкрикиваешь слова. Ты срываешься на мат и смакуешь каждое слово.

Ты доминируешь. Ведь дело — во власти.

В тёмной ванной, сидя на унитазе, я поддеваю ногтем конец клейкой ленты с одной стороны пакета, и внутри — квадратная картонная коробка, гладкая, мягкая, с потёртыми рёбрами, со смятыми и вдавленными внутрь углами. Крышка открывается, и внутри — то, что наощупь выглядит как слои острых, сложных очертаний форм, маленьких уголков, изгибов, прямых. Я кладу картонную коробку обратно в бумажные пакеты. Среди твёрдых угловатых форм два листа скользкой наощупь бумаги. Я кладу и эти два листа в пакеты. Пакеты я сминаю, комкаю и скатываю в комок.

Всё это я делаю вслепую, ощупывая гладкую бумагу, чувствуя слои твёрдых ветвящихся форм.

Пол под моими подошвами, и даже сиденье туалета, слегка подрагивают от музыки за соседней дверью.

Каждой семье со смертью в колыбельке хочется посоветовать завести хобби. Вы удивитесь тому, как быстро закроете дверь в прошлое. Как бы плохо не было, вы можете просто уйти от этого. Научиться вышивать. Сделать лампу с витражным стеклом.

Я несу формы в кухню, и на свету они голубые, серые и белые. Они из ломкого твёрдого пластика, как хитиновые крылья жуков. Маленькие черепицы, ставни и дымовые трубы. Маленькие лестницы, колонны и оконные рамы.

Ты не знаешь, жилой дом это или госпиталь. Это маленькие кирпичные стены и маленькие двери. Разложенные на кухонном столе, они могут быть частями школы или церкви. Не видя картинки на коробке, без листов инструкций, маленькие водостоки и чердачные окна могут быть железнодорожным вокзалом или приютом для умалишённых, заводом или тюрьмой.

Как бы ты ни собрал их вместе, ты не можешь быть уверен, что это правильно.

Маленькие кусочки, купола и дымоходы, они постукивают друг о друга с каждым всплеском шума доносящегося сквозь пол.

Это музыкоголики. Это спокойствиефобы.

Никто не хочет признать, что мы зависимы от музыки. Это просто невозможно. Никто не зависит от музыки, телевидения и радио. Просто нам нужно их больше — больше каналов, больше экран, больше громкости. Мы не можем обходиться без этого, но — нет, никто не зависим.

Мы можем выключить их когда захотим.

Я вставляю оконную раму в кирпичную стену. Я приклеиваю её Маленькой кисточкой, размером с кисточку от лака для ногтей. Окно размером с ноготь. Клей пахнет спреем для волос. Пахнет апельсинами и бензином.

Рисунок кирпичей в стене тонкий как линии отпечатка твоего пальца.

Ещё одно окно вставлено на место, и я наношу ещё клея.

Звук просачивается сквозь стены, сквозь стол, сквозь оконые рамы, прямо в мой палец.

Эти развлечениеголики. Эти сосредоточенностефобы.

Старый добрый Джордж Оруэлл всё перепутал.

Большой Брат не смотрит за тобой. Он поёт и пляшет, он достаёт кроликов из шляпы. Большой Брат занят удерживанием твоего внимания каждую секунду, когда ты не спишь.

Он убеждается, что ты всегда развлечён. Он убеждается, что ты полностью поглощён.

Он убеждается, что твоё воображение слабеет, пока не станет полезным как аппендикс.

Он убеждается, что ты всегда заполнен. И когда тебя так пичкают, это хуже, чем когда за тобой смотрят. Когда мир полностью заполняет тебя, не нужно волноваться о том, что у тебя на уме. Когда воображение всех полностью атрофировано, никто никогда не станет угрозой миру.

Я расстёгиваю пуговицу на своей белой рубашке и засовываю галстук внутрь. Прижавшись щекой к узлу галстука, я вставляю крохотные стёкла в окна. При помощи бритвенного лезвия я разрезаю пластиковые шторы меньше почтовой марки; голубые шторы для второго этажа, жёлтые для первого. Некоторые шторы оставлены открытыми, некоторые задёрнуты, и я приклеиваю их.

Есть вещи похуже, чем обнаружить своих жену и ребёнка мёртвыми.

Ты можешь смотреть, как мир делает это. Ты можешь смотреть, как твоя жена становится старой и уставшей. Ты можешь смотреть, как твой ребёнок открывает всё то в мире, от чего ты пытался его спасти. Наркотики, развод, конформизм, болезни. Все хорошие чистые книги, музыку и телевидение. Отвлечение.

Людям с мёртвым ребёнком хочется сказать: давайте, вините себя.

Есть вещи похуже, которые ты можешь сделать с любимыми, чем убить их. Обычный способ — это смотреть, как это делает мир. Почитай газеты.

Музыка и смех пожирают твои мысли. Шум поглощает их. Все звуковые отвлечения. Твоя голова болит от клея.

Теперь разум людей не принадлежит им. Ты не можешь сосредоточиться, ты не можешь думать. Всегда вползает какой-нибудь шум. Певцы кричат, мертвецы смеются, актёры рыдают. Все эти маленькие дозы эмоций.

Кто-то всегда наполняет воздух собственным настроением. Стереосистема, передающая их грусть, радость или злость по всей округе.

В один особняк в голландском колониальном стиле я вставил пятьдесят шесть окон вверх ногами и его пришлось выбросить. В одном тюдоровском замке я приклеил водосточные трубы не к тем концам карнизов и пытаясь поправить дело, расплавил всё химическим растворителем.

В этом нет ничего нового.

Специалисты по древнегреческой культуре утверждают, что тогда люди не считали мысли своими собственными. Когда древним грекам приходила в голову мысль, они считали, что это бог или богиня отдают приказ.

Аполлон велел им быть храбрыми. Афина приказывала им влюбиться.

Возможно, автор имеет в виду Афродиту, древнегреческую богиню любви.

Теперь люди слышат рекламу чипсов со сметаной и спешат купить их, но теперь они называют это свободой воли.

По краней мере, древние греки были честны.

Правда в том, что даже если ты читаешь жене и ребёнку на ночь, то ты читаешь им колыбельную. А на следующее утро ты просыпаешься, а твоя семья — нет. Ты лежишь в постели, всё еще рядом с женой. Она все ещё тепла, но не дышит. Твоя дочь не плачет. Дом уже заражён шумом движения, болтовнёй радио и звуком пара в трубах в стенах.

Правда в том, что ты можешь забыть даже тот день на время, которое требуется, чтобы завязать безупречный узел на галстуке.

Я энаю это. Это моя жизнь.

Ты можешь переехать, но этого недостаточно. Ты заводишь хобби. Ты хоронишь себя в работе. Меняешь имя. Собираешь всё вместе. Создаёшь порядок из хаоса. Ты делаешь это каждый раз, когда нога немного заживает, и у тебя есть деньги. Приводишь каждую мелочь в надлежащий вид.

Это не то, что посоветовал бы психолог, но это работает.

Затем ты вклеиваешь двери в стену. Ты приклеиваешь стены к фундаменту. Ты склеиваешь вместе крохотные части каждого дымохода и даёшь клею высохнуть, пока строишь крышу. Ты подвешиваешь маленькие карнизы. Каждую мелочь в точности. Ты устанавливаешь маленькие чердачные оконца. Подвешиваешь ставни. Ограждаешь крыльцо. Засеваешь газон. Садишь деревья.

Вдыхаешь запах апельсинов и бензина. Запах спрея для волос. Теряешь себя в мелочах. Приклеиваешь побеги лозы на одной стороне дымохода. За твоими пальцами тянутся паутинки клея, кончики пальцев покрыты им и склеиваются вместе.

Ты говоришь себе, что это шум определяет тишину. Без шума тишина не была бы ценна. Шум — это исключение. Думай о глубоком открытом космосе, невероятно холодном и тихом, где ждут твои жена и ребёнок.

Тишина, а не рай, будут достойной наградой.

Пинцетом садишь цветы вокруг фундамента.

Твоя спина и шея согнуты над столом. Зад напряжён, позвоночник искривлён дугой, поднимаясь к головной боли в основании черепа.

Ты приклеиваешь маленькую табличку «Welcome» у входной двери. Ты подвешиваешь маленькие лампы внутри. Ты приклеиваешь почтовый ящик около входной двери. Ты приклеиваешь маленькие, маленькие молочные бутылки на парадное крыльцо. Маленькую сложенную газету.

Когда всё прекрасно, точно, правильно до мелочей, уже, наверное, три или четыре часа утра, потому что теперь тихо. Пол, потолок, стены неподвижны. Компрессор холодильника выключается и ты слышишь звон нитей накаливания в лампах. В комнате так холодно, что ты видишь своё дыхание.

Ты вставляешь батарейки на место, и щёлкаешь маленьким выключателем, и маленькие окна освещаются. Ты ставишь дом на пол и выключаешь свет в кухне.

Стой над домом в темноте. С такого расстояния он выглядит совершенным. Совершенным, безопасным и счастливым. Маленький дом из красного кирпича. Маленькие огоньки окон бросают отсветы на газон и деревья. Шторы светятся жёлтым в детской, синим в твоей спальне.

Секрет забыть общую картину в том, чтобы рассмотреть всё вблизи.

Кратчайший способ закрыть дверь — это похоронить себя в мелочах.

Вот как мы должны выглядеть для Бога.

Как будто всё хорошо.

Теперь сними ботинок и босой ногой растопчи дом.

Растопчи и продолжай топтать.


Новости Авторы Книги Фильмы Связь

© 2006 - 2021 | PALAHNIUK.COM.UA | F.A.Q.