Чак Поланик (Chuck Palahniuk) в переводе Завгороднего


Уже темно и начинается дождь, когда я добираюсь до церкви, и Нико, обнявшись от холода, ждёт кого-нибудь, кто откроет боковой вход.

— Подержи это для меня, — говорит она и даёт мне тёплую пригоршню шёлка.

— Пару часов, — говорит она. — У меня карманов нет.

На Нико куртка из какой-то поддельной оранжевой замши с ярко-оранжевым меховым воротником, из-под неё виднеется платье в цветочек. Без трусов. Она поднимается по ступенькам к двери церкви, аккуратно ставя боком ноги на высоких каблуках.

То, что она дала мне — мягкое и влажное.

Это её трусы. И она улыбается.

За стеклянной дверью внутри женщина возит шваброй. Нико стучит по стеклу, потом показывает на часы. Женщина засовывает швабру обратно в ведро, снова вынимает и выкручивает её. Она прислоняет швабру рукояткой к стене около двери, а потом достаёт связку ключей из кармана блузки. Пока женщина открывает дверь, она кричит через стекло:

— Вы сегодня в комнате 234, — говорит она. — Комната воскресной школы.

На стоянке уже больше народу, люди поднимаются по ступенькам, здороваясь, и я засовываю трусы Нико себе в карман. За мной люди взбегают по последним ступенькам, чтобы поймать дверь, пока она не захлопнулась.

Веришь или нет — но ты здесь всех знаешь.

Эти люди — легенды. Ты годы слышал про каждого из них.

В пятидесятых ведущий производитель пылесосов попробовал маленькое усовершенствование. Они добавили вращающийся пропеллер, поставили острое как бритва лезвие в нескольких дюймах от конца шланга. Воздух будет крутить лезвие, а лезвие будет разрезáть нитки, комки пыли или шерсть животных, которые могли бы забить шланг.

По крайней мере, так планировалось.

А что случилось — так это куча мужиков, прибежавших в неотложки с порубленными членами.

По крайней мере, так гласит миф.

Или эта урбанистическая легенда про сюрприз для смазливой домохозяйки, как все её друзья и вся семья спрятались в дальней комнате. А потом они выскочили и заорали «С днем рожденья!» — и нашли её на диване, а собака слизывала арахисовое масло у неё между ног.

Ну так она настоящая.

Или легендарная тётка, которая отсасывает у мужиков за рулём, — только парень теряет управление и бьёт по тормозам, так что тётка откусывает ему половину. Я их знаю.

Эти мужчины и женщины — они все здесь.

Из-за этих людей в каждой неотложке есть сверло с алмазной головкой, чтобы просверлить отверстие в толстом донышке бутылки из-под шампанского или содовой. Чтобы уравнять давление.

Эти люди идут враскорячку сквозь ночь, чтобы сказать, что они споткнулись и упали на цуккини, электрическую лампочку, куклу Барби, бильярдный шар или сопротивляющегося хомячка.

См. также: Бильярдный кий.

См. также: Морская свинка.

Они поскользнулись в душе и упали — прямо в яблочко! — на бутылку шампуня в смазке. Их вечно атакует неизвестный или неизвестные и насилуют свечами, бейсбольными битами, сваренными вкрутую яйцами, карманными фонариками и отвёртками, которые теперь нужно достать.

Здесь парни, которые застревали в кране горячей воды в ванной.

На полдороги в комнату 234 Нико прижимает меня к стене, ждёт пока какие-то люди пройдут мимо нас и говорит:

— Я знаю, куда мы можем пойти.

Все остальные идут в пастельного цвета комнату воскресной школы, и Нико улыбается им вслед. Она крутит пальцем возле уха — интернациональный язык знаков, «сумасшествие» — и говорит:

— Неудачники.

Она тянет меня в другую сторону, к табличке с буквой «Ж».

Среди людей в комнате 234 есть один, который притворялся окружным инспектором здравоохранения и проводил опросы среди четырнадцатилетних девочек о состоянии их влагалища.

Здесь лидер группы поддержки спортивной команды, которой раздуло живот и врачи нашли в нём фунт спермы. Её зовут Лу-Энн.

Парень в кинотеатре, который просовывал член сквозь дно пачки попкорна — можете звать его Стив, — и сегодня его жалкая задница сидит за вымазанным краской столом, втиснутая в детский пластиковый стульчик воскресной школы.

Все эти люди, о которых ты думал как об анекдоте. Давай, смейся, только не лопни со смеху.

Это — сексуально зависимые.

Все эти люди, о которых ты думал как об урбанистических легендах, так вот, они живые. С именами и лицами, работами и семьями, дипломами и полицейскими досье.

В женском сортире Нико тянет меня на холодный кафель и возится у меня в паху, доставая меня из штанов. Другой рукой она притягивает меня за шею и прижимает моё лицо, мой открытый рот к своему. Её язык борется с моим языком, она увлажняет головку моего члена большим пальцем. Она стягивает джинсы на колени, приседает, задирает подол своего платья с закрытыми глазами, с откинутой головой. Она прижимается лобком к моему лобку и что-то говорит, прижавшись к моей щеке.

— Господи, как ты прекрасна, — говорю я, потому что могу это говорить в следующие несколько минут.

Нико откидывается, чтобы посмотреть на меня и говорит:

— Что это должно значить?

— Не знаю, — говорю я. — Ничего, наверное. Не обращай внимания.

Кафель пахнет дезинфекцией и скользит под моей задницей. Стены поднимаются к выложенному кафелем потолку и воздушным вытяжкам, обросшим грязью и пылью. От ржавого металлического ящика для использованных прокладок пахнет кровью.

— Твоё свидетельство об освобождении, — говорю я. Я щёлкаю пальцами. — Ты его принесла?

Нико приподнимает немного бёдра, и опускает, поднимает и опускает. Её голова всё ещё откинута назад, глаза всё ещё закрыты; она роется за вырезом платья и достаёт сложенный квадратик голубой бумаги и роняет мне на грудь.

— Хорошая девочка, — говорю я и снимаю авторучку, висящую на кармане рубашки.

Каждый раз немного выше, Нико приподнимает бёдра и потом опускается вниз. Немного подаётся вперёд-назад. Опираясь руками на бёдра, она толкает себя вверх, а потом падает вниз.

— Повернись, — говорю я. — Повернись, Нико.

Она приоткрывает глаза и смотрит на меня сверху, а я вращаю авторучкой, как если бы помешивал кофе в чашке. Даже через одежду я чувствую, как отпечатывается кафель на моей спине.

— Повернись, ну же, — говорю я. — Сделай это для меня, детка.

И Нико закрывает глаза и собирает юбку вокруг поясницы обеими руками. Она опирается на мои колени и перекидывает одну ногу через мой живот, потом перекидывает вторую ногу, так что она всё ещё на мне, но лицом к ногам.

— Хорошо, — говорю я и разворачиваю голубой лист бумаги.

Я разравниваю бумагу на её согнутой спине и расписываюсь внизу, на бланке, где написано «поручитель». Через её платье можно нащупать эластичную застёжку лифчика с пятью или шестью маленькими крючочками. Можно почувствовать её рёбра под толстым слоем мускулов.

Прямо сейчас в комнате 234 — подружка кузена твоего лучшего друга, девка, которая чуть не умерла, насаживаясь на рукоять переключения скоростей Форда «Пинто», когда наелась испанской мушки. Её зовут Мэнди.

Там парень, который проникал в больницы в белом халате и проводил осмотр промежностей.

Там парень, который вечно лежит в комнатах отеля, голый на одеяле, с утренней эрекцией, притворяясь спящим пока не зайдет горничная.

Все эти друзья друзей друзей друзей... все они здесь.

Мужик, которого кастрировала автоматическая доилка, его зовут Говард.

Девка, которая голышом запуталась в душевой занавеске, полузадохнувшаяся от аутоэротической асфиксии, это Пола, и она сексоголик.

Привет, Пола.

Дай мне своих любителей тереться в метро. Своих эксгибиционистов в плащах.

Мужик, который устанавливал камеры в унитазах в женских сортирах.

Парень, который втирал сперму в клейкие полоски депозитных конвертов в банке.

Вуайеристы. Нимфоманки. Грязные старикашки. Онанисты.

Все эти сексуальные монстры, плохие дяди и тёти, о которых тебя мама предупреждала. Все эти страшные истории-назидания.

Мы все здесь. Живы и нездоровы.

Мир двенадцати шагов сексуальной зависимости. Вынужденное сексуальное поведение. Каждый вечер недели они встречаются в задних комнатах какой-нибудь церкви. В конференцзале какого-нибудь общественного центра. Каждую ночь, в каждом городе. Есть даже виртуальные встречи в Интернет.

Мой лучший друг Денни — я с ним познакомился на встрече сексоголиков. Денни дошёл до того, что ему нужно было дрочить пятнадцать раз на день. Он еле кулак сжать мог, и переживал, что с ним теперь будет от постоянного вазелина.

Он хотел перейти на какой-нибудь лосьон, но от средств для смягчения кожи было только хуже.

Денни и все эти мужчины и женщины, которых ты считал ужасными, смешными, патетическими, вот где они все сбрасывают маски. Здесь мы все должны открыться.

Здесь проститутки и сексуальные преступники, вышедшие на три часа из тюрем облегченного режима, локоть к локтю с женщинами, которые любят групповухи, и мужиками, которые берут в рот в магазинах порножурналов. Шлюха вместе с клиентом. Развратник встречается с развращенной.

Нико поднимает свою большую белую задницу к самому кончику моего члена и бросает себя вниз. Вверх и вниз. Тесно сжимаясь вокруг меня. Скользит вверх и падает вниз. Отталкивается от моих бёдер, мышцы на её руках все больше и больше. Мои бёдра под ей руками бледнеют и немеют.

— Теперь, Нико, когда мы узнали друг друга, — говорю я. — Можешь ты сказать, что я нравлюсь тебе?

Он оглядывается на меня через плечо:

— Если ты врач, ты можешь выписать рецепт на всё что угодно, да?

Это если я когда нибудь вернусь в школу. Никогда не следует недооценивать роль медицинского образования в том, чтобы с кем-нибудь переспать.

Я кладу руки ладонями на гладкие бёдра, чтобы помочь ей подниматься. Она переплетает свои мягкие холодные пальцы с моими.

Охватив мой член, не поворачиваясь, она говорит:

— Друзья поспорили со мной, что ты женат.

Я держу её гладкую белую задницу в руках.

— На сколько? — спрашиваю я.

Я говорю Нико, что её друзья могут быть правы.

Правда в том, что любой сын выращенный матерью-одиночкой довольно женат. Не знаю, но когда твоя мать умирает, кажется, что остальные женщины в твоей жизни никогда не станут больше, чем любовницами.

В современной трактовке трагедии Эдипа, это мать убивает отца и потом берёт сына.

И не то, чтобы ты мог развестись с матерью.

Или убить её.

— Что ты хочешь сказать этим «все остальные женщины»? — говорит Нико. — Э... о скольких остальных мы говорим?

— Хорошо, что мы с резинкой, — говорит она.

Для полного списка сексуальных партнёров я должен свериться со своим четвёртым шагом. Записной книжкой моей морали. Полной и точной историей моей зависимости.

Это если я когда-нибудь вернусь и закончу этот блядский шаг.

Для всех этих людей в комнате 234 работа над двенадцатью шагами на встрече сексоголиков — это ценный важный инструмент для понимания и освобождения от... ну, ты понял.

Для меня это потрясающий курс повышения квалификации. Способы. Техники. Стратегии трахнуться как никогда не мечтал. Когда они рассказывают свои истории, эти зависимые просто неподражаемы. Плюс — здесь девки, вышедшие на три часа из тюрьмы ради трёх часов терапии от сексуальной зависимости.

И Нико тоже.

Вечер среды означает Нико. Вечер пятницы значит — Таня. Воскресенье значит — Лиза.

Лиза потеет жёлтым от никотина. Ты почти можешь обнять ладонями её талию, потому что её мышцы каменные от кашля.

Таня всегда проносит какие-нибудь сексуальные игрушки, обычно искусственный член или нитку латексных шариков. Сексуальный эквивалент поощрительного приза в коробке овсяных хлопьев.

Старая поговорка о том, что красота — это вечное наслаждение. По моему опыту, самая красивая красота — наслаждение часа на три максимум. После этого она захочет тебе рассказать о своих детских комплексах.

Часть удовольствия от встреч с девками из тюрьмы в том, что смотришь на часы и знаешь, что её закроют за решёткой через полчаса.

Как Золушка, только в полночь она превращается снова в уголовницу.

Не то, чтобы я не любил этих женщин. Я люблю их так, как любишь разворот в журнале, порнофильмы, порносайты, и будь спокоен, для сексоголика это настоящая любовь. И не то, чтобы Нико любила меня больше.

Это не столько романтика, сколько возможность. Если усаживаешь двадцать сексоголиков за один стол каждый вечер — не удивляйся.

Плюс книги по реабилитации сексоголиков, которые продают здесь, все способы перепихнуться, о которых ты мечтал, но не знал, как. Конечно, всё это для того, чтобы помочь тебе осознать, что ты присел на секс. Оно подаётся в виде тестов «если вы делаете следующие вещи, то, возможно, вы страдаете алкогольной зависимостью».

Полезные подсказки включают:

Вы отрезаете подкладку у купальных костюмов так, чтобы сквозь них были видны гениталии?

Вы оставляете ширинку или блузку расстёгнутой и притворяетесь разговаривающим в стеклянной будке телефона, стоя так, чтобы одежда приоткрывалась и было видно, что на вас нет нижнего белья?

Вы бегаете трусцой без бюстгальтера или атлетической подвязки, чтобы привлечь сексуальных партнёров?

Мой ответ на всё вышеперечисленное — да. Теперь — да!

Плюс, быть извращенцем здесь — не твоя вина. Зависимое сексуальное поведение это не то, чтобы постоянно хотеть, чтоб тебе отсосали. Это болезнь. Это физическая зависимость, которая только ждёт, чтобы в Справочнике по Статистической Диагностике появился её собственный код, так что лечение могло бы быть оплачено по медицинской страховке.

Дело в том, что даже Билл Уилсон, основатель «Анонимных алкоголиков», не смог справиться со своими сексуальными порывами и провёл остаток трезвой жизни, обманывая жену и казня себя.

Дело в том, что сексоголики становятся зависимыми от химии тела, изменённой постоянным сексом. Оргазмы наполняют тело эндорфинами, которые блокируют боль и успокаивают тебя. Сексоголики зависят от эндорфина, а не от секса. У сексуально зависимых ниже естественный уровень моноамина оксидазы. Сексуально зависимые действительно нуждаются в пептиде фенилэтиламина, который может быть выработан опасностью, страстью, риском и страхом.

Для сексуально зависимого твои груди, член, клитор или язык или анус — это укол героина, всегда здесь, всегда готов к использованию. Мы с Нико любим друг друга как любой нарк любит свою ширку.

Нико тяжело опускается вниз, натирая мой член передней стенкой влагалища, помогая себе двумя увлажнёнными пальцами.

— А что, если зайдёт уборщица? — спрашиваю я.

Нико вращается вокруг меня в себе и говорит:

— Да, это было бы клёво.

Я не могу перестать думать, какой сияющий отпечаток моя задница отполирует на кафельных плитках. Ряд умывальников смотрит вниз. Флуоресцентные лампы мерцают, и в хромированных трубах под каждым умывальником можно увидеть глотку Нико, как длинная прямая труба. Её голова откинута, глаза закрыты, дыхание учащено до предела. Её большие груди в цветочек. Её язык виден в углу рта. Сок, вытекающий из неё, обжигает.

Чтобы не кончить, я говорю:

— Что ты рассказываешь остальным про нас?

— Они хотят встретиться с тобой, — говорит Нико.

Я думаю, что бы такое сказать дальше, хотя это не важно. Ты можешь сказать всё сейчас. Клизмы, оргии, животные — признайся в любом извращении, и никто никогда не удивится.

В комнате 234 все обмениваются охотничьими историями. Все по очереди. Это первая часть встречи, вступительная часть.

Потом они все читают, молятся, обсуждают тему вечера. Все работают над одним из двенадцати шагов.

Первый шаг — это признать, что ты беспомощен. Ты зависим, и не можешь остановиться.

Первый шаг — рассказать свою историю, всё самое худшее. Самые низкие падения.

Проблема с сексом та же, что с любой зависимостью. Ты всегда идёшь на поправку. Ты всегда скатываешься назад. Пока ты не найдёшь, за что бороться, ты борешься против.

Все эти люди, которые говорят, что хотят освободиться от сексуальной зависимости... я хочу сказать — забудь. Я хочу сказать, что может быть лучше, чем секс?

Самый худший минет лучше, чем, скажем, аромат лучшей розы... красивейший закат... детский смех.

Наверное, я никогда не увижу стих, прекрасный как обжигающие струи сводящего задницу и пробирающего до пяток оргазма.

Рисовать картины, сочинять оперы — это только пока не найдёшь следующую похотливую жопу.

Если найдёшь что-то, лучше чем секс, — позвони мне. Скинь на пейджер.

Никто из собравшихся в комнате 234 — не Ромео, не Казанова и не Дон Жуан. Не Мата Хари и не Саломея. Это люди, которым ты пожимаешь руки каждый день. Не уродливые, не красивые. Ты стоишь рядом с этими легендами в лифте. Они подают тебе кофе. Эти мифические существа компостируют твои билеты. Они разменивают тебе деньги. Кладут облатку причастия на язык.

В женском сортире, внутри Нико, я складываю руки на затылке.

Следущих не знаю как долго у меня нет проблем. Ни матери. Ни медицинских счетов. Ни дерьмовой музейной работы. Ни дрочащего лучшего друга. Ничего.

Я ничего не чувствую.

Чтобы продлить, чтобы не кончить, я рассказываю заднице Нико в цветочек, как она красива, как мила, и как она мне нужна. Её кожа и волосы. Чтобы продлить. Потому что только сейчас я могу сказать это. Потому что когда всё кончится, мы возненавидим друг друга. Когда мы обнаружим себя замёрзших и потных на полу сортира, когда мы оба кончим, мы даже посмотреть на другого не захотим.

Больше другого мы будем ненавидеть только себя.

Только несколько минут я могу быть человеком.

Только эти несколько минут я не чувствую себя одиноким.

Двигаясь на мне вверх и вниз, Нико говорит:

— Так когда ты меня познакомишь с мамой?

— Никогда, — говорю я. — Я хочу сказать, это невозможно.

Нико, содрогаясь всем телом и обжигая меня горящими внутренностями, говорит:

— Она в тюрьме, в психушке, или что?

Да, большую часть своей жизни.

Спроси парня о его маме во время секса, и ты отложишь оргазм навсегда.

И Нико говорит:

— Она что, умерла?

А я говорю:

— Вроде того.


Новости Авторы Книги Фильмы Связь

© 2006 - 2021 | PALAHNIUK.COM.UA | F.A.Q.